Глава11

БЕГАЕТ ОТ ДОМА, КАК ЧЕРТ ОТ ГРОМА

(По записи в путевом дневнике экспедиции " Алмасты" от 7 августа 1969 г.)

- Говорят! - он развел руки недоуменно и чуть виновато. Это был единственный жест в разговоре с нами и, может быть, поэтому хорошо запомнился. Или потому, что жест - беспомощный - не подходил к его вежливой уверенности с одновременной доброжелательностью - тот спектр, который слагается в достоинство горцев, в их аристократизм. Так - подтянуто, но не натянуто, раскованно, но благородно сдержанно держит себя на сцене хороший артист. Его единственный жест запомнился на годы. Долговатые годы... (Про годы такой уговор: время в нашем повествовании не идет в расчет, мы его сплющиваем в одну плоскость. И на плоскость этой бумаги ставим рядом, сопоставляем рассказы о событиях невероятных, не верим которым каждому в отдельности).

- Говорят! - сказал он, чуть улыбнулся, мол, не понимаю, почему так говорят, и обескураженно развел руками.

Сколько прошло времени, сколько наслоилось впечатлений, но помнится его жест, как молчаливый вопрос, мол, почему так говорят?

- Говорят, что в соседнем районе он заходит даже в дома, хм, говорят! - сказал председатель Кульджукинского сельсовета - так, кажется, называлась его должность. Во всяком случае, так называлось селение, до которого мы долго и трудно добирались. Топать туда в жару и пыль нас заставил самовольно взятый на себя труд следователя, точнее, ис-следователя: надо было проверить слух. Говорят, здесь, в затаенном среди холмов селении ходят, бродят, будто сумасшедшие, будто в лохмотьях, будто дикари, что-то темное, говорят. Тем более темное, что в тех местах, где мы обосновали базу нашей экспедиции, мало кто говорил по-русски. А кто говорил, и даже хорошо, тот часто отказывался переводить длинную речь, отмахивался: "А,чушь!". Или неохотно бросал неопределенное, мол, бродит кто-то. "Ходит, бродит, как алмасты" - поговорка в тех местах. Говорят так, а почему говорят?

Село, состоящее из каменных домов, каждый за каменной оградой, утонуло в расщелине между двумя травянистыми холмами. Официальное здание, куда мы явились с нашими по-детски бесцеремонными вопросами, просторное, добротное и почти пустое. А в большой комнате у массивного деревянного стола, стоя перед нами, отвечал на наши вопросы человек, перед которым мы чуть ли не заробели.

Не молод, сухощав; грация движений ощущалась даже при его неподвижности; одет в хорошо прилаженный костюм. Белый воротничок сорочки и белые манжеты, строго завязанный галстук были, казалось, предназначены не для стен холмов, а для полного зала придирчивых зрителей. Я потупилась на свои пыльные тапочки и наша внешность впервые показалась мне сомнительной.

Целью похода в это удаленное селение было узнать все доподлинно о происхождении темных слухов, а заодно проведать, что растет на тамошней земле, какова может быть кормовая база легендарного чудовища, о котором так давно говорят местные жители. Алмасты! Его внешность по устным сообщениям такая же, как у монгольского алмаса, у дагестанского каптара, у таджикского гуля или гульбиявана, азербайджанского гулебаны или меше-адама (лесного человека) и так далее. Названий столько, сколько народностей и даже больше, так как в каждом языке их несколько. Разными звукосочетаниями называют существо, часто в переводе означающее: дикий человек, человек-зверь, человек-медведь, человек-козел - нечто человекообразное. И есть очевидцы - здесь, на Кавказе! - которые видели его, встречали - так они говорят.

Сейчас мы стоим у длинного пустого стола, а председатель сельсовета спокойно, без усмешки, выслушав нас, также спокойно на хорошем русском языке отвечает.

- Есть у нас один психически больной человек. Очень тихий. Всегда дома, под домашним присмотром. И это все. Какие у нас посевы? Пожалуйста, - он вытащил из ящика письменного стола карту. - Здесь все найдете. Да, ореховая роща есть, да и конопли много.

Это он отвечал на наши расспросы: записаны рассказы об алмасты, замеченном в гуще конопли.

- А насчет алмасты... Н-не знаю, не скажу.

Немного помолчал и закончил.

- Говорят, в соседнем районе... будто там он даже заходит в дома.

Очень понятен его обескураженный жест: говорят, а почему говорят - неизвестно. А то, что неизвестно...

Неизвестное - это... Но надо ли затрагивать тему о влиянии неизвестного на психику человека? Одних - этот огромной силы магнит - несокрушимо притягивает, других - с той же силой отталкивает. А третьи, не пытаясь понять, не сделав ни единого шага навстречу непонятному, тут же, сходу дают объяснение (что-нибудь насчет психического отклонения). Так, с размаху, будто лепят пощечину. Как тут не вспомнить слова поэта: верить всему может только невежда, все отрицать может только глупец.

- ...будто заходит в дома... хм...

Мы шли по мягкой пыли; справа и слева - каменные ограды, за ними купы деревьев, а в глубине - верхние части каменных домов - там спрятана неизвестная жизнь.

Пыль теплая и пышная, ноги в ней утопают, а цвет у дорожной пыли серебристо-шелковый; он отражает белое небо, солнце, закрытое горой; а из глубины, от земли пробиваются коричнево-черные земляные тона, как невидимый источник - первопричина!

Где она, первопричина? Почему такое говорят?

Пыль, как перина, успокаивала, не то что наша, московская, которая липнет, назойливо лезет в глада. нос уши - нет, здешняя покойно лежит: машин нет, чтоб ее взметать, ничего нет и никого.

Дорога завернула за бархатную горку и... что это? На каменной стене ограды, как на прилавке, или, вернее, как на выставке - уж очень нарядно - желтые, оранжевые, красные яблоки неестественно большие и красивые. За оградой стояли женщины, закутанные в одежды, лишь видны коричневые пятнышки лиц. Мы прошли было мимо, но женщины что-то заговорили на своем языке, обращаясь к нам. Хотят продать яблоки? Но у нас ни копейки, ничего! Нас поманили слабым жестом коричневой ладошки - лишь она оголенная, а вся рука затянута материалом одежды. Коричневые ладошки, мягкие в движении, протягивали яблоки нам. Мы похлопали себя там, где обычно существуют карманы, и показали пустые ладони. Они радостно, но тихо засмеялись и еще усерднее стали протягивать фрукты. Помню, я их еле удерживала в охапке голыми руками, когда мы снова ступили в мягкую пыль дороги. Голодные, мы сразу же начали их грызть и съели все до единого.

Простенькая сценка: протянута рука с красным яблоком, а в ответ - безъязыковость, беспомощность. Годы, длинные годы прошли, а сценка так и вьется вокруг головы. И, оказалось, неспроста. Оказалось, мозги наши хитро устроены: картина та яркая, солнечная, озаряла мысль, первоначальную, первородную, вернее, еще внутриутробную. Мысль - потом - будет заключаться в том, что отсутствие языка - это ноль, мертвечина. А присутствие языка с его много-тысяче-летней историей - это то же, что и подарочное яблочко тебе, голодному. Пользуйся, насыщайся. С помощью языка - подарка от моих пра-пра-пращуров, можно, оказывается, такие сокровища знаний открыть! Та женщина, хозяйка дома и сада; про нее никак не скажешь, что у нее ни кола, ни двора. У нее и двор и... кол. Да! Тот самый кол, забытый нами, давнивший кол, который значил кус земли - полоску в две сажени. "Сколок", "около", "околоточный" - ветви, что выросли из одного корня. Они живут. А сам корень глубоко в землю ушел, забылся.

Мы шли в палящий полдень по ровной гладкой кавказской земле; яблоки нас не насытили. Мы шли, шагали; я отставала; меня терпеливо ждали, то стоя, то сидя. Только я доплетусь, они вскакивали, довольные, что дождались, и шли дальше. А я опять - плетусь.

А земля вдруг вздыбилась, будто только что, специально для нас поднялась волнами и застыла в стоп-кадре. Чтобы осмотреться и понять дальнейший путь по направлению к асфальту, то есть к шоссе, решили подняться на холм, что повыше. Выбрали тот, у которого на верхушке торчал лесистый пик, будто волосы на голове встали дыбом. (Кстати, выражение "волосы встали дыбом" используется для красного словца, но они умеют подниматься сами, действительно. Рассказывал очевидец, что внезапно встретился с нашим приматом и так испугался, что на его голове сама собой поднялась шапка: волосы встали дыбом).

На ровном плато грузовичок, пыхтевший пылью, был нами замечен загодя. Мы встали поперек дороги и машина остановилась. Шофер радостно высунулся и что-то приветственно заговорил. Мне, как немощной, досталась кожаная подушка рядом с ним. Они же легко закинули свои тела в кузов.

Водитель повернул ко мне лицо; щеки его сверкали. От радости встречи? С людьми? Здесь, на необитаемой земле? Для меня необитаемой - после московской сутолоки. И заговорил (на каком языке?). Он говорил, говорил - звуки лились. Ни одного понятного слова. Прыгали звуки с торопливым треском, а глаза доверчиво поглядывали на меня, мол, понимаешь? В ответ я кивнула, улыбнулась, расслабленно откинулась. Хорошо! Итак, можно сосредоточиться, подумать, и подвести итог. "Говорят! Говорят, что даже заходит в дома". Для поддержания беседы моему соседу вполне хватало ответного мыканья и блаженной улыбки. Ехали мы долго, у него было время выговориться, у меня - отдохнуть и подумать.

А водитель изливал мне душу, говорил, говорил... Я улыбчиво соглашалась, изредка кивала и наше взаимодовольство было полным. Мое канцелярски нетренированное тело нашло свое удобное положение, а глаза любовались простором. Землей - первичной, изначальной, простодушно оголенной, не бронированной асфальтом. Как пустынно гладкими могут быть земли Кавказа! Вот он, Кавказ, вокруг меня в просторах, пьяно пахнущих коноплей. Она проста, без пальм и магнолий, но - необьятна. Вольна. И скромна. Сейчас кругом равнина, а вдали - холмы в бархатной травке; она переливается разными оттенками зеленого вплоть до болотного и почти коричневого. Но рядом, вдоль шоссе - серо, пыльно. Кажется, я узнаю ту балку. Балка - видимый след невидимой речушки - змеилась туда, к своей родине, к первопричине - старому Эльбрусу; его седая шапка низко надвинута на седые брови; иногда мне удается его увидеть. А ручьями из его старческих глаз убегают речонки, оставляя борозды - морщины в древней земле.

Где-то там, ближе к старику Эльбрусу - пчеловодческий совхоз, а по балкам разбросаны пасеки, друг от друга подальше. Есть по балкам и конные фермы, и другие хозяйственные строения. И все это исхожено нами. А в другие сезоны - другими, мне известными и неизвестными людьми. Я видела последствия их долгой ходьбы - кучку истоптанной запыленной обуви, то ли брошенной, потому что износилась, то ли оставленной для будущих искателей.

Никто, никто не ходит босиком! Чьи же следы босых ног, будто человеческих, были замечены в предыдущем сезоне? Говорят, следы появились за ночь. Кай-Булат, пасечник, сказал уверенно: "Алмасты, молодой". Но некоторые думают, может, медвежьи? Человек, идущий на носках, отпечатывает пять пальцев и плюсну, как медведь. Правда, у медвежьего следа есть еще и отпечатки когтей. Но зато, когда он задними ногами ступает около передних, а когтями не касается земли, то отпечатывается еще и вроде бы пятка - вот и след босой будто человеческой стопы малого размера. Так объясняли некоторые из тех, кто сомневался.

А того, кто заявил уверенно: "Алмасты, молодой", пасечника Кай-Булата, я запомнила, когда он стоял рядом со своим гостем, тоже пасечником, говорившем на русско-украинском языке.

- Всю жизнь я на пасеках живу. Как звери ночами кричат - всех знаю. А тут такое! Ни на что не похоже. У меня кабардинец гостил, ночевать оставался. Так он так испугался, так испугался! Говорит: "О, це черт кричит!". А сам от испуга дрожит. А я не боюсь, пусть ко мне в гости черт приходит. Я - что? Я - ничего.

- А может быть, это какой-нибудь ишак кричал?

- О це що? Чи я не знаю, как кричит ишак? Ишак кричит ласково.

Кажется, я узнаю ту балку, повторяющую извивы невидимой узенькой речушки, скорее ручейка. И я произношу ее название - единственное мое слово в нашей беседе. Водитель закивал, обрадовался. Неизвестно чему, то ли я правильно угадала название балки, то ли он рад был услышать родное слово, единственное, но родное. И заговорил с еще большим удовольствием.

Под музыку горного потока его речи (интересно бы отгадать: о чем он говорит?) у меня в голове декламировалась совсем, казалось бы, некстати пришедшая на память пушкинская строчка: "И тридцать витязей прекрасных чредой из вод... из вод выходят..."

"Витязей прекрасных" - прекрасных? Где-то в ученых записках приходилось читать о неизбежном во времени переходе в свою противоположность в обозначении явлений, фактов. Первые рыцари - рыцари, последние - разбойники на больших дорогах. Как от великого до смешного - один шаг, так, вероятно, и от безобразного до прекрасного. Все в сознании человека перевертывается во времени, переваривается в его творческой кухне. Безобразное человекообразное, сварившись в творческом соусе, обернулось красавицей-русалочкой или витязем прекрасным.

Думается, это так. Витязи прекрасные чредой из вод выходят. Из воды выходят тридцать три богатыря в чешуе... Раз из воды, значит, в рыбьей чешуе. Почему эти строчки вспомнились вдруг, понятно стало недавно: сознание работало само собой, растило всходы того семени, что было заброшено на верхушке горы, где мы устроили свой симпозиум, о чуде морском, который одновременно зверь лесной (почему в одной фразе морской и лесной?), о лубочном изображении водяного. То было первое звено цепочки, тянущейся годы и годы. Богатыри, выходящие из воды, оказались вторым звеном. А годы спустя, когда пришлось вчитываться в старинные книги, сидеть в библиотеке и рыться в каталогах, в эту цепочку впишутся и другие сопоставления.

Но все это потом. А в тот день, жаркий августовский день, председатель Кульджукинского сельсовета - предположим, что так называлась его должность - недоуменно развел руками: "Говорят! Говорят, будто заходит в дома".

Кто заходит?

Тот, кто объявлен во всенародном розыске. Тот - детективная история! - кто скрывается под многими именами. Он - алмасты, он же и леший. Он же и домовой. И кикимора запечный, "снежный", видите ли, он человек. Тот, кто оставил следы в языке народа - нет! - народов. Отпечатал множество следов в языках. Вот бы и поискать его всенародными ополчениями в разных языках. Ибо в нашем распоряжении только русский.

Гм, заходит в дома...

К своему кошу ("своему"! Экспедиция наша само-деятельная и присвоение колхозного коша само-вольное) мы шли уже в быстро загустевающих сумерках. Сквозь серую темноту виднелись белые оштукатуренные стены конной фермы. Отсюда - полкилометра хода - пасека, еще полкилометра - кошарий для овец и наш кош - дом для пастухов. Мы приблизились к зданию конной фермы, а навстречу нам вылетела свора собак, пропустила нас и, яростно лая нам в пятки, прогоняла нас, мол, скорее, мимо!

Но в проеме двери домика для сторожей появилась худенькая женская фигурка и пошла к нам навстречу. Она не шла - парила, как сухой лист на ветру. Когда приблизилась, мы увидели: она старая, но красивая. Носик тоненький, точеный, коричневые глаза окружены коричневыми веками. Лицо - как засушенный лепесток.

Она молча протянула нам прямую ладошку и мы по очереди ее пожали, сухую ладошку, неощутимую. Она позвала нас рукой и, не оборачиваясь, пошла обратно в дом. Держалась она тихо, покорно, но одновременно величественно. Мы поплелись вслед за ней, перешагнули порог и резко ощутили духоту маленькой тесной комнатки. Она казалась еще меньше из-за большой печи и кровати - тоже большой, высоко застеленной. На оставшемся кусочке пола ползали котята; их было уж очень много, не счесть.

На низенькой скамейке, загораживая свет от маленького окна, неподвижно сидел старик - сторож фермы - ширококостный и грузный; он не шелохнулся при нашем появлении.

Наша хозяйка не суетясь, казалось, почти не двигаясь, чуть пошевелив руками, свернула телогрейки, положила их на пол, мановением руки усадила нас на эти четырехугольные подушки рядом с комочками котят. Перед нами появилась низкая скамеечка, а на ней... вот оно, счастье, горячая, дышащая паром, рассыпучая белая картошка. Незаметные руки женщины положили по краю блюдца лепешки свежего сыра - по одной на самодеятельного исследователя (частый вопрос местных жителей: сколько вам платят за эту работу? Нашему ответу: никто, нисколько, на свои деньги - не верят).

Обе скамеечки были заняты, а на кровать женщине было высоко взбираться, и чтобы дать ей возможность сесть, наш хозяин впервые шевельнулся. Тяжело встал и пересел на кровать. Женщина небольшим комочком уместилась на скамейке у окна и смотрела, как мы едим, явно довольная нашим аппетитом.

Мы наелись и сидели опьяненные. Продлилось нужной длины молчание, после которого хозяин сказал спокойным, почти сонным голосом.

- Нашел алмасты?

- Нет, не нашли.

И с провоцирующей наивностью мы добавили.

- А разве он есть? Мы думаем, его уже нет.

- Есть, - старческим хрипом ответил он.

- Вы думаете, есть?

- Есть.

- Вы так думаете или вы уверены?

- Есть.

- Но где же он?

- Люди стало много. Машина. Трактор. Ушел. Далеко. Лес. Горы. Боится.

Он повернул нос в сторону окошка, очевидно, указывая, куда он ушел. До этого момента грушевидный его нос смотрел ему на колени и криво изгибался из-под войлочной шляпы с твердыми полями. (Войлочная шляпа в жаркий день и в тепло натопленной комнате). Он направил взгляд на жену, стал ей что-то говорить. Она ему ответила, заговорила громче (какие энергичные звуки, не возникла ли их речь из подражания горным рекам?), оживленней, явно обращаясь к нам. Стала показывать рукой, вероятно, чей-то рост, на высоте метр от пола. Наконец, старик перевел ее длинную речь, но, увы, лишь одним словом.

- Видел.

- Кто видел? Ребенок?

Женщина радостно закивала головой.

- Сын? Дочка?

Хозяин объяснил

- Дочка. Когда сам был дочка.

Женщина заговорила горячо и быстро, показывая позой, руками: села, сжавшись и обняв колени. Часто повторяла одно и то же слово, которое старик, подумав, перевел.

- Сарай.

- В сарае сидел?

Она опять радостно закивала головой. Сделала гибкое движение, обняла себя за колени.

- Так сидел. Глаза моргал.

Она поставила ладони ребром перпендикулярно к разрезу глаз и стала двигать ими от висков к переносице и обратно, показывая ход третьего века. Затем что-то сказала, привстала и вскинула руку. Алмасты, как нам объяснил хозяин, тут же перепрыгнул ограду и исчез. Каменная ограда в селениях, как мы заметили, примерно одной высоты - среднего роста человеку по грудь.

Помолчали. Мы были сонными от усталости и сытости. Старик сидел неподвижно, будто его стариковская спина окостенела. Отвисший нос смотрел в колени, а из под шляпы иногда показывались жидко-голубые глаза, смотрели на нас и вспыхивали добротой. Прежде чем попрощаться, мы не спросили, а сказали утвердительно.

- А вы сами не видели алмасты.

- Видел, - хрипнул старик, не меняя направление носа.

- Видели?! Когда?

- Прошлый год.

- Где?

- Здесь.

Неторопливо, разделяя слова молчанием, он рассказал. Прошлым летом он проснулся ночью в сильную грозу. Среди шума ливня и раскатов грома услышал лай собак. Вспомнил о недавно рожденных жеребятах и решил их проведать. Встал с кровати, с той самой, на которой сейчас сидел, и вышел. Под ливнем подошел к торцовой стене фермы, где над дверью спускался навес. Под навесом, прячась от дождя, кто-то стоял. Кто-то большой и черный. На вопрос, кто он, молчал, только бормотал: "гу-гу-гу". Привыкнув к темноте, наш хозяин его разглядел. Весь в черных волосах. Старик провел по своему телу рукой сверху вниз и поднял указательный палец: "Волос вот такой длины".

- Это был алмасты. Он ушел. Далеко ушел. Горы. Лес. Боится.

"Хм... Говорят, заходит в дома..."

К своему кошу мы добрались в полной, кромешной темноте. Бездонная эта темнота страшна, я не вижу даже рядом идущих моих товарищей. Чернота всюду, вокруг и чтобы не утонуть в ней, я хватаюсь за своих спутников. Стыдно, но не могу удержаться - держу горстью их за одежду.

Дошли до коша, залегли в спальники и ровно через мгновение наступило утро.

Утро - это всегда хорошо! Можно поговорить о будущем.

- Вот вернемся в Москву, будет что доложить на семинаре.

- Небогатый улов.

- Но и за ним пришлось топать и топать.

- А сообщим два слова: во время грозы спрятался в конюшне под навесом.

- Тут, пожалуй, важно - во время грозы. Гром, молния. Это будет под пару тому прошлогоднему сообщению. Помню, на семинаре кто-то пересказывал старое событие, еще с его дедом. Во время сильной грозы в их промысловую избушку где-то в Зауралье забежал наш примат. Увидел людей, дико завизжал и снова убежал. Парная информация, подтверждающая нашу.

- Грома он боится. Вообще громких звуков. Не на шумных улицах живет.

- Есть поверие - чтобы он сгинул, надо громко выругаться. Ругайся, мол, да погромче.

- А! Вот почему...

- Что почему?

- Вспомнила. Бабушка моя деда так ругала. Надо, мол, избу белить, а он - на рыбалку. Надо картошку копать, а он - на гулянку. "Вот ведь, - ворчала она. - бегает от дома, как черт от грома".

- Как черт от грома?

- Да, ругань такая.

- Постой, постой... Если прижилось такое сравнение, такое присловье, значит, бегающего от грома нашего примата наблюдали частенько. Какие есть подобные обороты: это такое же, как и...

- Плетется, как Ивашкин лапоть!

- Образ, конечно, есть, но... Не конкретно как-то.

- Дрожит, как осиновый лист, как...

- Как овечий хвостик!

- Во! В самый раз. Делаем вывод. В давнем прошлом крестьянин частенько видел бегающего в испуге от непонятного громкого небесного грохота нашего реликтового гоминоида. Почти так же часто, как дрожащий хвостик у его овечки. ...Хм, как черт от грома.

- Ивашкин лапоть мне больше нравится. Такой несуетный! Плетется себе.

На прощанье склонимся над курганом изношенной обуви. Памятник коллективного труда был сложен из пыльного цвета кедов больших и кедов поменьше, ботинок, полуботинок, и чего-то непонятного с разверстым горлом и рваным шнурком. Это был почти ритуальный курган - куча сношенной обуви: пропыленные, потерявшие цвет кеды, ботинки, похожие на лыжные, у которых загнулся кверху нос, а подошва повисла собачьим языком. Такое изобилие ношеной обуви, лежащей в единой куче, можно встретить лишь в сапожной мастерской, но там она гораздо чище.

Тот башмак очень большого размера, что вылезает торчком и смотрит вверх ободранным носом, вполне мог принадлежать бесстрашному парню. Он встал однажды около кассы в день получки, опрокинул берет и загнусавил в черную бороду: "Подайте на снежного человека, кто сколько может". И насобирал неимущему студенту на железнодорожный билет в одну сторону.

Обутку, торчавшую скошенным задником, носил, возможно, гитарист, приехавший с двумя девицами. Местные остряки предлагали ему поменять двух красоток в бикини (модным тогда был укороченный пляжный костюм) на одного алмасты в шерсти. Свой вояж сюда он, студент политехнического и одновременно поэт, организовал на гонорар. Посчастливилось - редкая удача! - напечататься в некоем сборнике. И здесь оставил он след своей поэтической деятельности: распевалась песенка его сочинения. Я ее слышала в пересказе и помню лишь общий лирический настрой, припев: "Где же ты, где, алмасты?" и один куплет: "Нет на ней туфель и юбочки мини, нет и бикини на ней, но за нее, виноват, волосатую, душу отдам сатане".

Наверное, харьковчане тоже оставили здесь свой след. Не Гришины ли это ботинки? Он, Григорий Панченко, студент-биолог, приедет в Москву с интересным докладом о леворукости нашего примата, о наложении психофизиологии леворукого человека на уже известные подобные свойства гоминоида, о левом и правом полушарии головного мозга и о том, что в крестьянских повериях уже содержались подобные знания.

Самая массивная обувь, на полу, в глубине ритуального кургана, это, наверное, то, что износил Володя Пушкарев, искатель из самых терпеливых. А эти ботинки мог оставить Игорь, тот, который утверждал: "Я его поймаю, я! Обязательно, вот, наверное, следующим летом!".

Ростислав Данов из Ленинграда - неутомимый ходок, которые обноски оставлены им? Может быть, эти, самые пропыленные? Наверное, эти, потому что рядом лежит окаменевший костный сустав. Мешками он приносил вырытые им в пещерах и гротах костные останки и долго колдовал над ними: кому принадлежат? И только один маленький кусочек оказался "вещдоком" - вещественным доказательством - зубом примата.

Это Юрины ботинки, надо полагать, того Юры, который сделал открытие. Правда, не то, за которым приехал, что-то в связи с мустьерским орудием. Но о нем напечатали - находка! Так, побочная ветвь дает плод, неожиданный, а основная, увы, менее плодовита, чем хотелось бы. Но, считают теоретики, чем длиннее цепь поисков и чем больше в ней неудач, тем значительней результат. А пока плод длительных трудов многих добровольцев из разных стран хотя и есть, но, пожалуй, вялый. Вялый?

Вспомним из области афористики: побеждает вялый.

А удача, которая единичная, та удача нахрап любит: удача - кляча, вскочи и кричи! Это если вскок, ненадолго. А побеждает - окончательно - вялый. Что за этим словом, если по-научному, психофизическому? Значит, не спринтер, а скорее стайер, силы которого не на единичный нахрап рассчитаны.

Так рассуждается теперь, на отдалении, а тогда - ходить и ходить, топтать свою обутку, спрашивать, слушать - собирать, укладывать слой первичной информации. И - результат: слева горка

изношенной обуви, справа - стопка исписанной бумаги; конторские книги, школьные тетради, просто листочки с записями того, что одни говорят, а другие слышат. Те же этнографические материалы, но по узкой специализации.

Моя неудачная облегченная обувь (думалось так: чтобы легче ходить и обувь должна быть полегче), мои гимнастические тапочки треснули по шву - стоит ли везти их обратно? И я замедленным жестом возлагаю на ритуальной курган и мой еле весомый вклад в дело хождения и собирания подаяний народной милости. В дело народного ополчения.

Бегает от грома.

Вспоминается гималайская эпопея пятидесятых годов. Йети прогремел на весь мир. Газетные сообщения, книги, написанные журналистами и альпинистами, взволновали многих. В Гималаях водится что-то - не то дикий человек, не то неизвестный вид обезьяны.

Кстати, Б.Ф. Поршнев писал, что обезьяны - это удел зоологии. И это его не захватывает. Он же считает йети, алмасты, палеоантропа - реликтовым неандертальцем, предком человека, ближайшим предком. И это очень важно для мировоззрения. Это касается проблемы отпочкования говорящего разумного человека от животных. Вот почему с тех самых пор, с начала пятидесятых годов, он углубился в проблему снежного человека. Он писал: Гималаи грандиознее и недоступнее всего на земле, они - ее "третий полюс", покоренный последним. Альпинисты гибли, но карабкались. Накапливались не только наблюдения следов, но и сообщения горцев и буддийских монахов.

В 1949 году перед монастырем Тьянбоче собравшаяся на праздник толпа внезапно увидела появившегося из зарослей йети. Опрошенные горцы хорошо знали медведя и обезьяну, но это был получеловек-полуживотное: на двух ногах, ростом со среднего человека, без хвоста; тело его было покрыто красновато-бурой шерстью, лицо же оставалось безволосым. Горцы и монахи били в барабаны и устроили страшный шум, чтобы отогнать йети. Через два года у того же монастыря снова появился йети, и снова ревом священных труб и громом барабанов его пугали.

Как черт от грома?

"Алмасты, коренастый, среднего роста, много раз замеченный у реки, недавно так комично удирал через поле подсолнуха от выстрелов стоявшей неподалеку противоградной пушки. "Ну, прямо цирк!" - рассказывал, хохоча, сторож Цуца Балагов, наблюдавший эту сцену с высокого бугра над рекой".

(Из записок группы Ж.Кофман).

К оглавлению